Александр Беззубцев-Кондаков. Современность славянофильства

Александр Беззубцев-Кондаков. Современность славянофильства Становление политического мышления в Российской империи ХIX столетия происходило в условиях идеологической борьбы славянофильства и западничества. О славянофильстве и западничестве трудно говорить как о различных, независимых явлениях, так как эти феномены тесно переплелись друг с другом при всей их внешней несовместимости. Прав был А.И.Герцен, когда сказал о славянофилах и западниках: «У нас была одна любовь, но не одинаковая». Здесь можно видеть своеобразную славянофильско-западнической философскую амальгаму. Справедливо, на наш взгляд, говорить о славянофилах и западниках как о конкурирующих политических партиях, хотя устоявшая историографическая традиция говорит о начале партийного строительства в России как о новации ХХ века. Деятельность как славянофилов, так и западников была фактором и духовно-культурной, и политической жизни страны.

Оппоненты и противники славянофилов стремились доказать, что в идеологии славянофильства не было ничего отличного от идеологии «официальной народности», базирующейся на трех китах – православие, самодержавие, народность. Типично в этом отношении замечание, высказанное Г.В.Плехановым в статье о М.П.Погодине: «Славянофильство и теория официальной народности представляют собою по существу одно и то же учение».[1] Марксистские историография и философия создали миф о реакционности славянофильства, об их неприятии либеральных идей и ценностей. При этом мало внимания уделялось, в частности, тому факту, что славянофилы участвовали в подготовке отмены крепостного права в России. Славянофил А.И.Кошелев после присяги Александру II записал: «…мы с надеждой выпили за здоровье нового императора и от души пожелали, чтобы в его царствование совершилось освобождение крепостных людей и созыв общей земской Думы». Славянофилы не одобряли полицейский характер государства времен Николая I, могущество цензуры и тайного сыска. О том, насколько далеки славянофилы были от теории «официальной народности» и казенного николаевского патриотизма видно из следующего признания А.И.Кошелева: «Нас, так называемых славянофилов, страшились в Петербурге, то есть в администрации, пуще огня. Там считали нас не красными, а пунцовыми, не преобразователями, а разрушителями…» Действительно, в идеологии славянофильства было столько непривычного для политического мышления ХIХ века, столько новаторского и либерального, что современники склонны были воспринимать их как «пунцовых» революционеров. Однако славянофилам была глубоко чужда идея насильственного разрешения социальных противоречий, они не могли принять свойственного западникам желания осчастливить человечество насильно, революционно – это желание выразил, например, В.Г.Белинский в своем письме В.П.Боткину: «Чтобы сделать счастливою малейшую часть его [человечества], я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную…» Именно этим объясняется тот факт, что родоначальники славянофильства не оказались в числе декабристов, хотя и тесно общались с ними. А.С.Хомяков, служивший в лейб-гвардии конном полку, вышел в отставку, так как знал о подготовке к восстанию и стремился избежать участия в нем. По мнению Хомякова, декабристы желали заменить самодержавие «тиранией меньшинства». При этом и Хомяков, и Кошелев в беседах с Рылеевым высказывали близкие оппозиционные взгляды, полагая, что необходимо «покончить с этим правительством». Странное положение славянофилов в общественно-политической жизни страны отмечал Николай Бердяев в работе «Истоки и смысл русского коммунизма». Он назвал славянофилов «раскольниками», которые жили в состоянии конфликта с современной реальностью.

Славянофилы выдвигали тезис о бесконфликтном историческом развитии России. Поэтому они отрицали концепцию феодализма, считая, что феодализм может расцениваться лишь как итог норманнского завоевания, и настаивали, что было не «завоевание», а мирное «призвание» варягов. Неприятие концепции феодализма позволяло славянофилам подчеркивать коренное отличие России от стран Запада. К.С.Аксаков развил теорию «негосударственности» русского народа. «Земля» добровольно отдала «государству» полноту власти, оставив себе «силу мнения». Именно в этом вопросе заключалось коренное противоречие славянофильской концепции с этатизмом Гегеля. Смысл существования государства – действие, смысл существования «земли» - свобода. Свобода понимается как созерцание жизни. Свобода для славянофилов – понятие неполитическое. Отношение славянофилов к государству как к безусловному злу позволило Н.Бердяеву говорить о «сильном анархическом элементе», выразившемся в том, что славянофилы признавали монархию лишь «на том основании, что лучше, чтобы один человек был замаран властью, всегда греховной и грязной, чем весь народ». Демократия, таким образом, делает «замаранным» весь народ. Нельзя не отметить, что к славянофильской концепции государства был близок, например, М.А.Бакунин, который считал государство источником всякого социального неравенства и потому безусловным злом. Совершенно по-славянофильски звучит следующий тезис из его «Государственности и анархии»: «…народ может быть только тогда счастлив, свободен, когда, организуясь снизу вверх, путем самостоятельных и совершенно свободных соединений…он сам создаст свою жизнь». Правда, вслед за этим тут же начинается принципиальное расхождение славянофильства и анархизма, ибо славянофилы были противниками насильственного изменения общественного строя, а анархисты ратовали за немедленное восстание рабочих масс для уничтожения государственности. Элементы славянофильства можно обнаружить в концепциях, которые, на первый взгляд, не могут иметь ничего с ним общего. По этому поводу уместно вспомнить размышления из знаменитой книги «Великая цепь бытия» Артура Лавджоя, который заметил, что новые философские концепции возникают, подобно химическим веществам, при перегруппировке ранее известных элементов. «Кажущаяся новизна многих систем,- писал Лавджой,- достигается исключительно за счет новых сфер их приложения и новой аранжировки составляющих их элементов (…)…элементы философских доктрин, будучи представлены в различных логических комбинациях, не всегда легко узнаваемы».[2]

Славянофилы с почтением относились к труду немецкого философа Иоганна Готфрида Гердера «Идеи к философии истории человечества». Этой работе было свойственно восприятие всемирной истории как процесса, в котором каждый народ призван сыграть свою роль, при этом Гердеру была чужда идея об исключительности значения Запада в мировой истории, он подчеркивал многообразие и уникальность цивилизаций. Немало внимания уделил Гердер славянским племенам, предвидя их большое историческое будущее. Несомненно, что в своих воззрениях на всемирно-исторический процесс славянофилы опирались на идеи Гердера. Алексей Степанович Хомяков разработал своеобразную философию истории, которая стала основой славянофильского мировоззрения. Основой жизни каждого народа Хомяков считал веру, причем понятие «вера» рассматривалось им шире, чем понятие «религия», потому что нет неверующих народов. Вообще все народы были разделены Хомяковым на «народы завоевательские» и «народы земледельческие». Дух «земледельческих» народов Хомяков определил как «иранство», а «завоевательских» - «кушитство». Кушанское царство возникло в начале 1 в. до н.э. на территории Бактрии и Согда и завоевало земли современного Афганистана, Сев.Индии. Если «кушитство»(завоевательская цивилизация) приводит к образованию государства, то «иранство»(земледельческая цивилизация) стремится к естественному и свободному союзу людей. Из этих противоположных духовных начал Хомяков выводил объяснение устойчивости кушитских цивилизаций и слабость, уязвимость иранских, которые обречены на падение под внешним ударом.

В семье Хомяковых передавалось предание, согласно которому один из предков, Кирилл Иванович Хомяков, умер бездетным и последней его волей было, чтобы наследника из числа родственников выбрали крестьяне. Избранный ими представитель рода Хомяковых, Алексей Степанович, и вступил в права наследства. А.С.Хомяков придавал важное значение этой семейной легенде, которая, вероятно, и подвела его к идее об общине как основе русской цивилизации, о значении общинного духа в русской истории. Сущность славянофильского понимания общинности можно объяснить одной шутливой фразой Хомякова: «Русский человек, порознь взятый, не попадет в рай, а целой деревней нельзя не пустить». Русская литература откликнулась на славянофильские идеи соборного человека, в частности, таковым несомненно является Платон Каратаев, чья жизнь «как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл как частица целого, которое он постоянно чувствовал».

Было бы ошибкой утверждать, что славянофилы тяготели к общине только лишь исходя из своих философских воззрений. Община для них стала прообразом будущего общественно-политического устройства. Славянофилы полагали, что только лишь община воспрепятствует пауперизации крестьянства и возникновению пролетариата в крестьянской среде. Наблюдая процессы обострения классовой борьбы на Западе, славянофилы старались избрать меры предохранения от подобных явлений в России. Кошелев писал, что «во всей Европе пролетарии грозят бросаться на людей, имеющих собственность. Коммунизм не побежден: он все более и более распространяется […] Пролетариат есть корень всех зол материальных в Европе, как безверие есть источник бед нравственных». Община, как полагали славянофилы, не позволит образоваться антагонистическим классам в сельской среде. Среди общинников невозможен такой конфликт, который возникает между безземельным крестьянином и собственником земли. В будущем, считали славянофилы, земледельческая община сменится общиной промышленной, то есть фаланстером, производственной коммуной. Утопическим можно было бы назвать данное предположение славянофилов, если бы в середине 1920-х годов в Советской России не возникло мощное движение производственно-бытовых коммун, которые работали на производстве или учились в одном вузе, а жили в условиях общинного быта (коммуной, фаланстером).

Иван Аксаков сформулировал, как славянофилы видели «русский политический идеал» : «самоуправляющаяся местно земля с самодержавным царем во главе». Такое политическое устройство представлялось И.Аксакову «несравненно шире всякой западной республиканской формулы, где есть политическая свобода, т.е. парламентский режим в столицах, а самоуправление нигде – и социальное почти рабство внизу». Славянофилы были сторонниками идеи народного самоуправления, самоуправления через общину, то есть в условиях непосредственной демократии.

Отношение славянофилов к религии имело ряд особенностей. Будучи несомненно верующими людьми, они считали, что в православии должны произойти изменения, которые адаптировали бы его к современным условиям. Славянофил Ю.Самарин в диссертации, посвященной Стефану Яворскому, отмечал, что «православие явится тем, чем оно может быть, и восторжествует только тогда, когда его оправдает наука; вопрос о Церкви зависит от вопроса философского, участь Церкви неразрывно связана с участью Гегеля». Славянофилы сознавали необходимость сближения религии и научного знания. Православная церковь неодобрительно относилась к религиозным исканиям славянофилов, а богословские труды Хомякова были запрещены духовной цензурой вплоть до 1879 года[3]. Славянофилы критиковали католицизм за юридизм в вопросах веры, но не могли не видеть, что в современной России жесткая подчиненность церкви государству (главенство в уваровской триаде «самодержавия» над «православием») привело к похожему юридизму, так как Петровские реформы превратили церковь в часть государственного аппарата, а кроме того церковь принуждена была помимо отправления культа заниматься и слежкой за общественными настроениями.

Большевики, строя Советское государство, не задумывались о том, что многое в их начинаниях является прямым продолжением славянофильской парадигмы, то есть, как ни странно, большевистское сверхгосударство впитало идеи, высказанные «антигосударственниками»-славянофилами. Неожиданная преемственность идей доказывает не столько прозорливость славянофилов, сколько существование неких несменяемых норм цивилизационного развития России. Неприятие идеи автономии личности, подавление индивидуализма, презрение к буржуазному духу наживы – эти принципы советского государства выглядят так, словно бы большевики вели свое идейное происхождение не от Маркса и Энгельса, а от Хомякова и Аксакова. В действительности же здесь мы имеем дело с проявлением черт национального характера, увиденных славянофилами в свою эпоху и вновь открывшимися в революционную пору ХХ века. При этом сталинское государство, переходящее от традиционно-аграрного к урбанистическому обществу, в период индустриализации стало несомненно государством «кушитского» типа, то есть обрело ту форму, которую А.С.Хомяков считал несвойственной для России. Большевики ставили эксперимент над Россией, но и Россия экспериментировала над ними. Прав новейший исследователь А.Вишневский, когда пишет, что общинная, коллективистская концепция возникает «в переломную эпоху, когда она вынуждена принять исторический вызов ереси индивидуализма и мобилизовать на свою защиту все силы традиционной культуры».[4] Славянофильство, таким образом, дает ключ к пониманию многих общественно-политических процессов ХХ века.


[1] Плеханов Г.В.Соч. М.-Л.,1926. Т.23.С.96

[2] Лавджой А. Великая цепь бытия. История идей. М.,2001. С.10

[3] См. Красовицкий С., Вершилло Р. Славянофилы и церковь. М.,1998. С.7

[4] Вишневский А. Серп и рубль. Консервативная модернизация в СССР. М.,1998. С.159